В днепровской пойме

ыше села Плюты, на правом берегу Днепра, где был когда-то Безрадицкий покал (широкий мелководный залив), образовался заход – весной, в большую воду – протока. Отцу нравились эти тихие места, и мы из года в год приплывали сюда летом и осенью на лодке. Мы причаливали к левому берегу захода, где девять высоких ветел-сестричек давали тень до двух часов после полудня. Их стволы во время весеннего половодья на сажень обрастали густыми "бородами" тонких коричневатых корней. В конце лета тут скрывались пугливые ночные бабочки. Утром и вечером прилетала на отмель белая цапля, полакомиться лягушками. Увидев ее впервые, мы подумали: не альбинос ли это? Над водой проносились ласточки-береговушки, хватая налету комаров и мошек. Рано утром возле полузатопленного куста небольшая выпь-волчек ловила водомерок. Небо и вода, травы и лозы – чудесный мир днепровской поймы. Здесь река и луга дарили нам незабываемые дни, открывали сокровенные свои тайны.

На полуострове между рекой и заходом было три вытянутых озерка. Два из них располагались ближе к реке, одно за другим. На первом, мелком в песчаных берегах озерце обитали кулички-зуйки. Второе – глубокое с крутымы берегами, густо поросшими лозой. Там жили бобры. Кое-где виднелись их "погрызы" на ивах, в воде плавали срезанные ветки, а в углу озера высилась бобровая хатка из ошкуренных сучьев. Третье озеро, самое широкое, находилось в середине полуострова, со стороны пологого берега оно густо заросло осоками, стрелолистом и куртинами ситника. Это озерко подарило нам немало чудесных минут на утренних и вечерних зорях. Сюда прилетали на кормежку тяжелые осенние кряквы, быстрые чирки и верткие бекасы, а уже перед самыми морозами являлись крошки-гаршнепы. Как чудесно было в вечерних сумерках чутко ловить, там, на берегу каждый звук уходящего дня. Вот зацыкали дрозды в лозняках, "черкнула" и перепорхнула камышевка совсем рядом. Посвистывают на косах кулички. Темнеет, прошуршала мышь в опавшей листве. Вдруг откуда-то с луга доносится свист упругих крыльев, и темным перекрестьем проносится над болотом утка. Сделав круг, она шумно садится в дальнем углу... Совсем стемнело. Черной стеной высятся лозняки, Догорела желтоватая полоска заката, где-то в травах неподалеку прокричал куропатич. "Чирик-чирик", – отвечает ему старка. Петушок, отзываясь, бежит на манный крик, но, наверное, заметив нас, умолкает. Определяя свой путь по белеющим в темноте песчаным кочкам, выходим к лодке...

В устье захода, со дна ловились на спиннинг щуки. Как-то в начале ноября рыбачили мы там с отцом. Стайка крупных серых куликов пролетела над заливом, мелькая беловатыми брюшками, и опустилась поодаль за кустами на пологом берегу… Я стал подбираться к ним с отцовским ружьем, но кулики взлетели, не подпустив близко. Стреляю в угон и, о, чудо, сбиваю двух, это – большие улиты. Радости моей не было предела. Обладателем собственного ружья я стал лишь через четыре года – отец подарил мне свое ружье "Нандор" – легкую венгерскую двустволку 16 калибра с золотой инкрустацией у казенного среза.

Наконец-то долгожданная вторая суббота августа и – мое первое открытие охоты. Беспредельный голубой купол неба распахнут над головой. Кошеные луга облиты солнцем, сверкают радужные капельки густой росы. По суходолам кругом высятся стожки, и воздух напоен ароматом свежего сена. Разноцветные стрекозы, поблескивая прозрачными крылышками, носятся вокруг, срываясь со стеблей трав. Стрекочут и вырываются из-под ног пестрые луговые кобылки. Брожу с отцом по мокрым лужкам, озеркам и болотцам, поднимаю чирков, дупелей, и ... бессовестно мажу. Уже высохла роса, в зените появились белые кучевые облака. Высоко поднявшееся солнце обдает жаром. Плещу в лицо душистой озерной водой и идем дальше. У отца на ногавке – дупель и три чирка, а у меня – полупустой патронташ. На открытой воде большого, заросшего у берегов, озера замечаю трех чирков. Пробую подкрасться к ним из-за редких кустиков. Уже близко, в голове стучит, сердце прыгает. Поднимаю ружье. Мушку водит из стороны в сторону. Чирки насторожились. Собираюсь с духом, нажимаю на спуск. Грохот выстрела, результата не вижу (порох-то дымный). Только слышу шум от взлетевших уток. На воде, кажется, что-то темнеет. Чи-ро-ок! Подошедший отец улыбается:

– Молодец, попал, это хорошо, но надо бы влет.

– Надо бы влет, – отдается у меня в голове. – Да, влет, но ведь никак не получается!

– А ты не спеши, целься с упреждением, веди стволами. Ты же все это знаешь, – подбадривает отец, – ничего, главное, не унывай, научишься.

Первый день, первые неудачи и переживания, первый чирок. Как дорого все это. Как прекрасна охотничья тропа, по которой повел меня отец.

Луга и лозы – восхитительный мир с укромными зарастающими озерами. На сухих гривах раскидистые кусты красной лозы с темно-вишневыми в сизом налете прутьями, у воды и по низинам – густой белолоз. Кое-где растут стройные ветлы и ветвистые тополя. На лужках и прогалинах густые травы, среди них высокие стебли щавеля с метелками красновато-бурых семян, густые зеленые куртины пижмы и молочая с желтоватыми корзинками цветов. На тропинках, по болотному илу и на песке заметны всякие следы. Их оставляют маленькие и большие обитатели лоз: лягушки, мыши, утки, цапли, трясогузки, куропатки, зайцы, лисицы. Раза три мельком я видел косуль и всегда парой. Изредка песок и ил тропинок печатал растопыренным копытом кабан. Его следы замечали не только мы, и был вот какой случай.

Стоял я с отцом в лозах у озера, протянувшегося по краю луга. На лугу появился парень-охотник и пошел по осоке вдоль воды. Отец окликнул его, чтобы дать знать, где мы стоим. И вдруг вылетела курочка. От парня она была довольно далеко, но он выстрелил и сбил ее.

– Каким номером стреляешь? – спросил отец.

– Пятым, – ответил тот, и добавил, что в левом стволе у него два нуля: на всякий случай, вдруг кабан!

О, не хотелось бы сойти за кабана в лозняках.

– Как увидишь охотника, обязательно окликни его. Пусть и он тоже видит тебя, – сказал мне отец, – и подходя к озеру, не очень-то маскируйся, а то как раз напорешься на какого-нибудь "кабанятника".

Постепенно изучая окрестности, мы давали приметным местам названия. Длинное узкое озеро на краю лоз назвали Краевым. Озеро с заросшими берегами, где бывали широконоски – озеро Широконосок, соседнее, около которого поднимали коростеля – Коростелевым. Два озерка, между которыми стоял засохший тополь, – Сухое дерево. Озерки-болотца были неширокие, вытянутые, с низменными и возвышенными берегами, поросшими лозой. Подойти к воде можно было не везде, а лишь кое-где по узким бобровым лазам.

В лозах селяне рубили жерди, косили траву, пасли коров, резали прутья белолоза для корзин. Из рыб осенью в озерах ловились только карасики. На болотах, заросших стрелолистом, кубышками, осоками, водились чирки-трескунки, камышницы, погоныши, по илистым берегам встречались бекасы. Изредка мы поднимали широконосок, еще реже крякв и серых уток. На сырых лужках можно было поднять дупеля, из травы вытоптать коростеля, а в середине августа вспугнуть перепелку. Всюду, вдоль воды в осоке и кустах тянулись едва приметные узкие тропки-дорожки, по которым пробегали ласки, горностаи, хорьки, енотовидные собаки. Несколько раз мы сталкивались на тропинках с лисицами. На секунду замерев, они тут же исчезали в высокой траве.

Субботний день в конце августа. Розовеет восход. Подогреваем чай, перекусываем и отправляемся на охоту. Вокруг тишина. На горизонте ярко мерцает утренняя звезда. Утренний воздух пахнет по-своему, сегодня в нем слышен запах увядающего лозового листа, влажных трав и свежесть озерных вод. Цыкнул в зарослях соловей, отозвалась зарянка. Вспорхнул потревоженный дрозд и застрекотал налету. С задетой ветки сыпятся капли холодной росы. Травы и листья в бриллиантовых блестках. Утренний холодок забирается под рубашку, заставляя подумать об оставленной куртке. Но днем будет жарко.

Светает. Среди лоз притаилось первое озерцо в легкой туманной дымке, скрывающей противоположный берег. Вода недвижима. Идем дальше. Издали на сухом дереве заметны какие-то птицы – горлинка и дрозды вылетели, наверное, на разведку. Через лужки, по высокой траве, тропинка ведет к Краевому озеру. Промокшие до колен брюки, холодят ноги. Слышно, как в озере плещется камышница. Клочья тумана вьются, поднимаясь, над его поверхностью. Отец хлопает ладонями, и из-за ближних кустов с шумом срываются два чирка. Выстрел-второй, и слышатся всплески от упавшей дичи. Шлепая по воде, удирает в заросли испуганная камышница. Теперь надо лезть в воду, а она с утра холоднющая...

Переходим от озерца к озерцу, а к тому времени, когда солнце выпьет росу, возвращаемся к лодке. После охоты приятно искупаться, поплавать, и тогда усталости, как не бывало. Потом принимаемся готовить обед: пару чирков сварим или стушим с картошкой и луком в котелке. Заварим душистый ежевичный чай.

Собирая ежевику, наблюдаю за птицами. Дрозды пугливы и осторожны, а мелкие птички доверчивы и любопытны. Вокруг шныряют молодые славки, соловьи, камышевки-барсучки, ремезы. Они стряхивают росу с листьев, ловят мошек, перебегают по земле, хватая червячков и гусениц. Замрешь и какая-нибудь птаха подлетит вплотную, прыгает по веточкам совсем рядом и вдруг, разглядев чужого своим зорким глазком, начинает тревожно "чекать".

В сентябре охота такая же, как в августе, только нет уже горлиц, чаще заметны стайки чирков. В небе кружат луни, появляются пролетные коршуны, пустельги, ястреба. Устанавливается сушь, мелеют водоемы. Отходит ежевика, хотя кое-где еще видны ее белые неброские цветки. Над прогретыми солнцем полянками, покрытыми побуревшей травой летают осенние пестрокрылые бабочки. Иногда они присаживаются на голубоватые цветы вероники и желтые одуванчики.

В начале сентября я решил покараулить камышниц и устроил скрадок из лозы на берегу Краевого озера. Залез в него заранее, в часа четыре по полудни. Ослепительный диск солнца медленно опускается к горизонту. Воздух недвижим и в нагретом скрадке жарко. Отмахиваюсь от надоедливых комаров и вглядываюсь в оставленные просветы. Тишину изредка нарушает всплеск рыбы. Вижу, как вдоль берега мимо скрадка пробирается, опустив к земле мордочку, хорек. Он пробегает рядом, на расстоянии вытянутой руки. Вот среди стрелолиста появляется первая камышница, что-то склевывая с поверхности, но тут же скрывается в травах. Замечаю другую слева, неподалеку от зарослей осоки. Выстрел – есть. Через некоторое время появляются сразу три камышницы и плывут по открытой воде. Стреляю в последнюю. Она остается на воде, другая ныряет, а третья удирает в стрелолист. Озеро замерло, нигде никакой дичи. Только белая крачка неутомимо трепещет крыльями над самой водой, всматриваясь и время от времени ныряя. Неожиданно замечаю камышницу прямо перед скрадком. Как это я ее проглядел?

Солнце давно уже село. Темнеет. Пора собирать добычу. Дно озера илистое, проваливаюсь в ил до колен. Стараясь ступать на толстые шероховатые корни кубышек, достаю болотных курочек. Две из них буроватые с зеленовато-бурыми клювами, а третья покрупнее, бархатисто-черная с пепельно-серым брюшком, клюв у нее желтовато-зеленый.

На следующее утро до зари я опять в скрадке. Молодые ремезы купаются рядом в каплях густой росы, покрывающей листья белолоза. Озеро передо мной совершенно безжизненно. У камышниц, наверное, хорошая память – слышно, как они возятся в осоке, но на открытую воду не выплывают.

В конце месяца на илистых отмелях становится больше разных куликов, появляются молчаливые тундровые кулики-тулесы. Иногда можно издали увидеть степенных, с длинными серповидными клювами, кроншнепов, кормящихся на мелководье среди зарослей сусака. Уже не так жарко, но днем еще можно разок-другой быстро окунуться и проплыть несколько метров в посветлевшей воде.

Октябрь. Часто идут дожди. Похолодало и в телогрейке уже нежарко. Изредка выдаются ясные дни "бабьего лета". Тогда луга серебрятся сверкающей паволокой, – от каждого стебля протянута паутинка. Пригревшись на солнце, стрекочет запоздавшая кобылка, летают большие неуклюжие комары-луговики. Прозрачный воздух открывает дали, и безмерный океан света заливает луга. В бирюзе неба видны прерывистые нити и россыпи быстрых утиных стаек. Над рекой, перезваниваясь серебряными колокольчиками, летят нарядные гоголи. Влекут перелетных птиц синеющие дали. Пестрыми осенними нарядами окрашена речная пойма. Неяркое солнце щедро одаривает дивными переливами красок и прощальным теплом. В такие чудесные дни трепещет душа, и поет сердце от ощущения необыкновенного простора и воли среди чарующей природы.