Водяной подшутил

Никогда не мог я равнодушно относиться к ночным птицам. Слова "сычь, сова" возбуждали во мне какое-то неопределенное, таинственное и вместе с тем чрезвычайно симпатичное представление, с которым всегда связывалось воображение чудных летних ночей в лесной глуши с их поэзией и чарами. Я с особенным удовольствием вызываю из своей души воспоминания о моих ночных походах в совиное царство, в Резнаковский лес, верст за 7 от нашего села. В час ночи выходил я из дома. Все кругом было тихо, все спало еще крепким, живительным сном. Нигде не виднелось проблеска зари. Золотые звезды ярко сияли в темном небе. Большая Медведица склонилась своим дышлом над землей и отчетливо кидалась в глаза. Я бодро шел по темным холмам и жадно вдыхал в себя чудесный ароматный воздух летней ночи. В кустах временами сонливо шуршали кузнечики, где-то над полями, взвившись в темную вышину, чуть слышно заливался жаворонок своими радостными, беззаботными, свежими, как эта ночь трелями.… Но вот издали зачернела стена Резнаковского леса; я приближался к границе волшебного царства, и с каким, бывало, сердечным замираньем, с каким ожиданием чего-то чудесного входил я под темные своды леса и прислушивался в тишине к каждому малейшему шороху, казавшемуся мне шагами какого-то таинственного, волшебного существа, вышедшего из неведомых никому убежищ. С каким нервным трепетом слушал отдаленные, зловещие раскаты совиных возгласов, гулко раздававшиеся по всему темному царству молчаливого, но вместе с тем наполненного какою-то особенною, волшебною жизнью, леса. Мне казалось, что сова перекликается с невидимыми духами ночи и ведет с ними свою таинственную беседу…

Вчера тихий чудный вечер опять сманил меня в Резняковский лес. Веселые лучи заходящего солнца почти горизонтально сквозили между соснами и местами, играя, падали на зеленую листву орешника и черемух, беспечно растущих под тенистым гостеприимным покровом соснового леса, над вершинами которого сияло теперь голубое небо. Кое-где плыли по нему золотые, прозрачные подрумяненные облачка, постепенно уменьшаясь и, наконец, совершенно исчезая, как бы утопая в лазуревой глубине мира.

Я долго бродил по лесу, но сов не нашел. Домой не хотелось идти, я решился отправиться на мельницу, которая была отсюда не более, как в версте, взять там лодку, и провести ночь на реке, в глухих лозах.

Когда я выходил из лесу, солнце опускалось за горизонт, ограниченный синею полосой лесов. Светлый полукруг его бросал еще последние розоватые лучи на березовые и ольховые рощи, между которыми направо виднелись луга и нивы с изумрудными переливами ржи. Вот и совсем исчезло солнце, и чудная нежно-пурпурная заря охватила весь небосклон. Колорит окрестностей сразу изменился; на них легли тонкие, дымчатые тени.

Через полчаса я уже подходил к мельничной плотине, с удовольствием прислушиваясь к однообразному, но веселому шуму колес. Около амбара на берегу озера, между телегами с мешками, уже пылал костер, отражаясь в воде и освещая трепетным светом смуглые лица крестьян, полулежа и сидя расположившихся около него для приготовления ужина в черном задымившемся котелке, привешенном на треножках.

Озеро, окаймленное высокими стенами камыша, было спокойно. На его совершенно гладкой поверхности разлился розовый отблеск зари. По временам только всплеснувшаяся рыбка рябила эту зеркальную гладь расходящимися концентрическими кругами. Приятная свежесть и запах водорослей охватили меня тотчас по приближению к озеру.

Я подошел к крестьянам и поздоровался. Они взглянули на меня и, не торопясь, не изменяя позы, приподняли шапки. В это время подошел к нам и напудренный мельник Михайло.

— А, добрий вечір, паничу! — Ласково сказал он, подавая мне руку.— К нам на охоту прийшли?

— Да вот, на лодке хотелось бы проехаться. Может быть в лозах уток найду,— отвечал я, указывая рукою на вершину озера.

— И ви проти ночі підете? І не лячно?— удивительно спросил Михайло.

— Да чего бояться? Теперь такие славные ночи, да и месяц скоро взойдет.

—А если водяной вспугнет, или лодку перевернет!— серьезно предупреждал Михайло, закуривая свою люльку.

— Ну вот!.. Я этого не боюсь. Тут водяные не живут,— отвечал я смеясь.

— Да вы не смейтесь, — внушительно вмешался бородатый крестьянин с широким лицом, только что переставший мешать в дымящемся котелке. — Вон, позапрошую ночь, что с моим племянником Иваном случилось! Да вы его знаете, должно. Він у Бурми в наймах служить.

Я утвердительно кивнул головой.

— Поїхав він на човні опівночі рибу з неротків вибирати. Вибрав з одного три добрих щучки і став до другого під’їзжати. Он коло того кущика очерету. А глибина там чимала. — омуток значить…Став він під’їзжати… І як ухопить щось зненацька за дно човна, та й зупинилося одразу. Ані руш! Він давай гребти, аж упрів! Та де там! Стоїть, наче цвяхами прибитий! Нічого робити; встав він на ноги, гребонув раз, другий з усієї сили… Раптом, як штовхне його, як полетить мій Іван головою в воду!.. І човен вверх дном перевернувся!.. Випірнув він, та тільки-но хоче рукою за човен ухопитись, а тут його за ногу схопить і вниз потягне… Бився, бився він, бідолаха: зовсім вже було топитися зібрався — та здогадався руку вверх підняти і перехреститись. Як перехрестився, так його ногу й відпустило. Ухватився він за човен, сів на нього верхи, та абияк до берега доплив. До самісінького світанку там, в очеретах, просидів, поки очухався. Більш і в човен не сідав… Пішки до млина прийшов, як смерть блідий. От бачите, що може трапитися! І ви не зарікайтесь. Ніч — не день!..

— Так, кто же это?.. Водяной подшутил, что-ли? — спросил я с притворным любопытством.

— Хто ж іще! Звісно що він, — авторитетно ответил рассказчик.

— Який там водяний!.. А як би він назад гребонув, то човен і рушив би з місця. За траву зачепився — та й годі! — заметил молодой крестьянин, лежавший на спине и жевавший соломинку.

— Так! Назад!.. Він і назад гріб, а все нічого! А хто ж його за ногу тримав, поки не перехрестився? — энергично отстаивал свое убеждение бородатый.

— Та і за ногу — трава! Не вірю ні в яких ваших чортів і водяних! У книжках про них нічого не сказано! — флегматично отвечал скептик, подпирая голову локтем и оборачиваясь к огню.

— Ого! Який письменний знайшовся! У книжках кажуть, що і Бога на світі нема!— начал уже раздражаться противник.

— Ні, Бог-то є! Це усюди сказано, а водяних ніколи не бувало! — продолжал подзадоривать парень с той же невозмутимостью.

— Юшку знімай!— вибіжить! — закричал с телеги чей-то сипловатый голос.

Сконфузившийся оратор торопливо принялся снимать котелок, продолжая передразнивать соперника: "Ну да! Не бувало, не бувало…"

Разговор оборвался, и я напрасно ожидал продолжения интересной полемики. Крестьяне в ожидании ужина зашевелились и стали подсаживаться поближе к костру.

Я попросил Михайла принести мне весло и через несколько минут был уже на середине озера, на том самом месте, где проказник-водяной так перепугал бедного Ивана. Кругом стало заметно темнеть. Румянец на поверхности воды постепенно бледнел. Костер на плотине еще ярче пылал, отражаясь в воде и освещая над собою зеленые вербы. Религиозные прения, как видно, опять возобновились. Временами до меня долетал смех и оживленный разговор ужинавших крестьян.

Наконец, я въехал в ольховую рощу, раскинувшуюся по обеим сторонам реки, берега которой густо обросли камышом и лозами. Кусты и деревья слились уже в темную сплошную массу. Вот, сзади меня, между ветвями раз, другой блеснул с плотины отблеск костра и потом совершенно исчез… Мрак окутал меня со всех сторон… Я едва различал впереди, и то на далекое расстояние, белесоватую полосу воды, на которую и направлял лодку. Какая здесь была чудная свежесть! Какая тишина!.. Только тихий плеск воды, рассекаемый моей лодкой, нарушал это безмолвие. Поневоле глаза мои напряженно старались вглядываться в темноту, а ухо — прислушиваться ко всякому шороху, к малейшему шелесту от торопливо пробежавшей мыши. Не мудрено также, что воображению моему в эту минуту готово было представиться какое-нибудь чудовище, протягивающее из воды костлявую руку, чтобы увлечь меня в свое подводное царство! Признаюсь, мне было здесь немного жутко. Я ехал дальше, дальше по изгибам реки, поскорее стараясь выехать на более светлое место.

Мне предстояло переезжать через "Черный Яр". Так назывался широкий и очень глубокий омут на этой речке. Говорят, что посередине его еще не доставали дна. Этот омут оброс густым лесом; десятки гигантских верб попадали в него и торчали из воды своими высохшими ветвями. Здесь не только ночью, но и днем всегда было мрачно. Про него ходили фантастические рассказы и легенды. Мне вспомнился недавний рассказ Василия Царя (так прозвали в с. Подолове одного страстного охотника-крестьянина).

— Пішов я,— говорит он мне,— на той яр на ніч утят стерегти, сів у лозах, та світанку дожидаюся. Раптом схопилась гроза. Стало темно-темно. Коли блискавка як освітить усю річку — дивлюсь я: із води вискочив козел, та й у долоні хлопочить, а потім знов у воду пірнув. Що за оказія!.. Коли удруге блиснуло — знову ще вище підскочив козел, та так і ляпотить у долоні. Зачекай же ти, нечиста сила, думаю я. Нехай ще й в третій раз блисне… Наготовив я рушницю, перехрестив її і дожидаюсь… Коли блись,— а чорт знов із води. Я як торохнув — так і распластався козел на воді, аж луна пішла по річці… Дочекався я світанку, витягнув чорта хворостиною, притяг його до села та й покинув біля Гавриленкової левади. Валявся той чорт місяця зо два. Ні свині, ні собаки його не чіпали, а потім ніхто його й не бачив. Зовсім був як козел, только передние лапы, как руки у человека, да когти длинные были.

Под впечатлением этого рассказа, я въехал под черный свод пристанища чертей и водяных. Не без страха проскользнул я над бездонным омутом. За поворотом ольшняк стал редеть.

Где-то недалеко стали пищать молодые совы. Я остановился и начал прислушиваться. Большая, как видно, старая сова неожиданно появилась над моей головой и стала кружиться, стараясь разглядеть диковинное для нее явление; потом плавно, без махания крыльев, потянула над речкой и скрылась в темноте. Я был настолько загипнотизированным, что не поднял ружья для выстрела.

Отдохнув немного, я опять тихо поехал дальше. Небо начало светлеть; звезды теряли свою яркость — то всходила луна, блеск которой начал пробиваться между деревьями и золотить местами воду. Невольный страх мой понемногу рассеивался. Луна своим появлением, как будто, разогнала таинственных духов, невидимым роем преследовавших мою лодку.

Вдруг, очень близко от меня запищал совенок. Я быстро въехал в небольшой заливчик, выскочил на берег, привязал лодку стеблем хмеля за куст и с ружьем в руках стал продираться сквозь густой ольшняк.

Наконец я вышел на болото, за которым в шагах полутораста угрюмо чернел большой сосновый лес.

Совенок пищал не так близко, как мне показалось. Я пошел на его писк к ближайшей сосне, беспрестанно увязая по колена в грязь. Приблизившись к дереву, я пристально стал вглядываться между его сучьями, но ничего разглядеть не мог; между тем, присутствие на нем совы выдавалось шорохом и тихим шипением, каким обыкновенно совы обнаруживают свое негодование. Я выстрелил на этот звук и ждал результатов… Выстрел громким эхом прокатился по лесу и замер в его глубине; но падения не последовало.

Потерпев неудачу, я отправился назад к тому месту, где я оставил лодку, но, как видно, попал не туда. Лодки не оказалось. Я прошел несколько шагов по берегу, постоянно путаясь в цепких стеблях хмеля и дикого плюща, несколько раз падал, выбирался на пни, чтобы лучше видеть берег, но лодки как небывало! Я бросился опять через ольшняк на болото, чтобы сообразить направление, по которому шел в первый раз. "Вот сухое дерево, оставшееся тогда у меня вправо, а вот и сломанный сук, который хлестнул мне в глаз! Значит я близко от лодки"… соображал я и опять побрел к речке, нарочно забрав гораздо выше того мета, где предполагалась лодка. Но сколько я ни лазил по камышу, проваливаясь по пояс в ямы с водой, натыкаясь на острые колючки кустарников и оставляя на них клочки своей одежды — все было напрасно. В довершение всех бед, вдруг какой-то гибкий сучок выбил ружье из моей руки; оно, слышал я, торчмя шлепнулось в воду. Я в ту же минуту нагнулся и стал торопливо шарить вокруг, но впотьмах решительно ничего не видел. Я вынул из кармана коробку спичек; но — увы! Они были совершено мокры. Провозился я на этом месте в самом неприятном расположении духа еще с полчаса, измок по шею, а лодки и ружья все нет, как нет! Беспокойство мое усиливалось с каждой минутой. Еще раз предпринял рекогносцировку — но все бесплодно! Окончательно выбившись из сил и потеряв всякую надежду до утра найти лодку и, стыдно сказать, ружье, я решился взлесть на ольху и дождаться рассвета. Однако, предварительно, в последний раз, попытал еще счастья; вышел опять на болото, долго старался ориентироваться и, наконец, плюнул и пошел к сосновому лесу, находя, что на сухом месте гораздо удобнее провести ночь, чем сидеть над водою.

Тусклый, полукруглый месяц, п

однялся уже высоко и золотил края набежавших на него тучек. Тонкий белый туман висел над болотом. Мертвая полуночная тишина царила повсюду, даже не слышно было далеко оставшейся мельницы. Место мне это было совершенно незнакомо. Черный, мрачный лес впереди глядел как-то неприязненно, грозно. Мне стало жутко. В раздумье, медленно, едва вытягивая ноги, я продвигался вперед. ..

Вдруг вблизи, как будто над самым моим ухом, раздался отвратительный громкий вой волка… Я остолбенел. Волосы мои стали дыбом; теперь только я уверился, что страх, действительно, может снять с головы шапку. Первым моим бессознательным движением было схватиться за ружье… Но ужас! Я обезоружен… Делать было нечего. Сжав кулаки и постоянно тревожно оглядываясь назад и по сторонам, с сильным биением сердца, уже не помню, как добежал я до первого дерева, с трудом, но скоро вскарабкался на него и стал прислушиваться…

Вой не повторился, но через несколько минут я услышал частые удаляющиеся от меня шаги волка, бежавшего по болоту.

Скоро я успокоился, считая себя на дереве вне всякой опасности, да и счастье повернуло в мою сторону: в шапке совершенно неожиданно я нашел табак и спички, завернутые в несколько бумаг и оставшимися сухими.

В воздухе начала разливаться предрассветная свежесть, и мне, всему измокшему, сделалось довольно холодно. Я просидел в очень неловком положении, вероятно, около двух часов и беспрестанно курил. Но запас моего табака, наконец, истощился; без него стало скучно. От нечего делать мне пришло в голову потешить себя фейерверком. Я зажег лист бумаги. Заменявший мне портсигар, и бросил вниз, желая полюбоваться падением огня в темноте. Но зажженный лист не упал на землю, а зацепился, как раз подо мною, на высохшем суку и мгновенно воспламенил его. Сухие иглы затрещали и меня обдало целым облаком дыма. Во второй раз у меня душа ушла в пятки. Огонь все увеличивался и уже почти касался моих ног. Треск раздался по лесу. Не зная, что делать, я соскочил с сучка, на котором сидел, и повис на нем руками. Чтобы не сгореть, нужно было сейчас же броситься вниз с высоты, по крайней мере трех-четырех сажень. Через секунду, сильно ударившись спиною, я очутился на земле и, весь дрожа, с ужасом смотрел на загорающееся дерево. К счастью, соседние свежие сучья не поддались действию огня. Обгоревшие иглы огненным дождем посыпались вниз, и пламя потухло.

Долго еще с дурацким недоумением смотрел я на огненные блестки и на струйки дыма, пробивавшиеся между покоробившимся, но еще не сгоревшими иглами.

Наконец пожар совсем прекратился. Придя в себя, я долго хохотал над своим необдуманным поступком.

Но вот небо начало заметно светлеть и подергиваться розоватыми оттенками. Силуэты деревьев стали вырезываться на нем уже гораздо отчетливее. Звезды угасли. Потянуло от реки сыростью; листья невнятно зашептали между собою. В кустах около реки зачокал черный дрозд, в вышине, над болотом, засвистал кулик.

Восток все более и более охватывался румяной зарей. Пернатое население зашевелилось и разнообразными голосами приветствовало утро.

Когда почти совсем уже рассвело, я по вчерашним моим следам отправился к речке. Подхожу — и что же? Передо мной, прижавшись к берегу, стояла лодка, а в пяти шагах от ее носа в глубокой колдобине на четверть аршина из воды торчал ствол ружья! Разумеется, я очень обрадовался обеим находкам, вытащил из грязи ружье, вычерпал из лодки воду, сел и поехал назад.

На речке было немножко холодно; приятная дрожь пробегала по моим жилам. Проснувшиеся ласточки с веселым щебетанием носились над водой, покрытой еще тонкой дымкой тумана. В кустах задорно чокали и трещали дрозды.

Солнце уже взошло и золотило верхушки деревьев, когда я выехал из речки на озеро. Мельничный амбар, плотина, вербы залиты были нежно-розовым светом. Я быстро подъехал к берегу и выскочил на плотину.

Мужики встречали рассвет около кучи пепла и углей, оставшихся от потухшего костра. Бородатый лежал особенно картинно, закинув ногу на ступицу колеса и положив правую руку со сжатым кулаком на живот своего соперника, не признающего водяных. Куры, предводительствуемыя петухом, чинно расхаживали между спящими богатырями, подбирая остатки их ужина.

Я пошел на мельницу. Михайло уже не спал и очень удивился, увидев меня всего мокрым и ободранным.

— Де це ви так обідрались? — спросил он, оглядывая меня с ног до головы.

Я рассказал ему свое приключение, умолчал, впрочем, о потере ружья.

— А що! Ось бачите. Я казав — не ідіть! От водяний і пожартував. Добре ще, що сам цілим зостався. — заметил Михайло, прощаясь.

Да! Вот как могла подшутить темнота, легкомыслие и настроение! — прибавлю я сейчас от себя.