Хождение за зайцем

Н.А. Зворыкин

"Стрелой несется испуганный русак. Задние ноги его способны так оттолкнуться, что русак, подпрыгнув чуть не на метр вверх, несется по воздуху метра три..."

За грунтовой дорогой широкое заснеженное поле с желтеющей стерней. Посредине его понижения образует складку. Вдоль дороги тянутся столбы сельской электросети. Пустынно и бело вокруг. Только на проводе сидит большой серый сорокопут — смелый зимовщик, похожий расцветкой на маленькую сороку. Вдали темнеет- зеленеет сосновый лес слева. Справа на взгорье темнеет крышами хат небольшое село, в часе ходу.

Начинаю пересекать поле, держа путь на понижение. Похрустывает под ногами стерня, шуршит рыхлый снежок. Холодный ветер обдувает лицо. На снегу виден лисий наброд от норки к норке, где прячутся юркие полевки. В понижении попался и заячий малик. Прошел он мимо промерзшего болотца с кочками темно-бурой сухой осоки и желтым тростниковым островом в середине. Поднялся след на поле и привел к садам-дачам у леса. Тишина, вокруг ни души. Домики с закрытыми окнами будто заснули, отдыхают до весны. Стволы плодовых деревьев во многих садах обвязаны жгутами сухой травы, тростником, дощечками — защита от зайцев. В одном саду на колышке жестяной ветрячок тарахтит, вертится от ветра. А у многих дач понавешены на штырьках, воткнутых в землю, полиэтиленовые бутылки и постукивают на ветру. Желтеют кое-где по огородам, поплеванные грачами и погрызенные мышами, брошенные мелкие тыквы, зеленеют капустные кочерыжки. Но нет около них заячьего следа, затерялся где-то на дороге. За садами-дачами речка-канава тянется, по берегам щетка сухой осоки и вербы одиночные. Оглядываюсь куда идти, и иду вдоль речки. На том берегу медленно охотник бредет. К берегу выходит, пробует лед жердью и в мою сторону направляется. Подхожу, здороваюсь. Охотник — дедок небольшого роста, в новом сером ватнике, суконных брюках, шитых валяных чунях с галошами, шапке ушанке. На левом плече висит видавшая виды двустволка "тулка". Худощавое обветренное лицо с выступающими скулами. Глубоко посаженные темные глаза. "В этом сезоне зайца он еще не взял, а ходит каждые выходные. Сегодня тоже вышел пройтись, воздуха глотнуть, чего дома сидеть. Правда, зайца мало, зато лисиц развелось. Сосед-охотник уже двух взял, но сейчас в больницу попал: когда шкурку с лисы снимал руку порезал и заразился. Уже неделю лежит, температурит", — рассказывал мне дедок.

Пошли мы рядом вдоль речки. Дедок рассказал, как в августе на открытие охотился. Есть здесь у них карьеры старые, когда-то там торф брали. Теперь там караси, вьюны водятся, и утка гнездится. Но охотиться там трудно, берега густо заросли рогозом. Все же за две охоты двух крыжней и двух чирят он взял. В речке, что рядом, щучка есть и карась. Мы подошли к повороту, где русло разошлось округлым плесом.

— Тут вот вьюнов наши хлопцы летом ловят топтухой, — показал дедок рукой, а раз карася поймали в два фунта. Во, карась! — и он развел ладони, показывая размер рыбы.

Я подивился, что в такой речонке такая рыба водится, а дедок сказал:

— Пока речку в семьдесят первом не прокопали, то в ней щуки больше кило ловились!

Потом он стал рассказывать о себе: работает на железнодорожной станции, дежурит сутки, а трое дома. Два сына его в Киеве. Охотится он с четырнадцати лет. Ох и зайцев же тогда было! За сезон бывало до трех десятков брал, а уток и не пересчитать.

Постепенно мы приближались к селу и вышли на широкую дорогу со следами тракторных шин.

— Пойду уже к дому, — сказал мой собеседник, — устал что-то. Годы свое берут, 76 мне уже.

Я попрощался. Дедок пожелал мне удачи и, сняв с плеча двустволку пошел огородами к селу. Я перешел по льду речку и быстро, так как подзамерз, идя с дедком, зашагал луговиной, перешедшей в пахоту. Описав широкую дугу, вновь вышел к речке, где она с севера огибала село. По льду от виднеющегося вдали шлюза шел селянин и тянул саночки с ольховыми дровами. Сверху лежал, какой-то мешок и блестело лезвие топора с длинной рукояткой.

— День добрый, — здороваюсь.

— Доброго здоровья, — отвечает селянин, останавливаясь.

— Зайцы у вас тут водятся? — спрашиваю, сразу переходя к делу.

— От чего ж, есть.

— А где они?

—Та кто ж их знает. Когда осенью худобу пас, видел. Много вот лисиц теперь. Курчат ой как таскают, спасу нет.

Лисица меня как-то мало интересовала, и я стал подробнее расспрашивать про зайцев. Селянин показал рукой в направлении речки, сказав что там влево, по луговине он видел много зайцев в "жовтне".

Попрощавшись, отправился я искать благословенную луговину, переходя залежи с высокими, в рост, бурьянами. Стайка пестрых щеглов и коноплянок испуганно поднялась и, покружив шумным облачком, опустилась: щеглы — на лопухи, коноплянки на лебеду кормиться. Иду, через бурьяны пробираясь. На луговине среди лисьих следов заметил на снегу небольшого зверька. Мех густой черный, плюшевый, белесое брюшко, ушек не видно, а остренький носик усатый выдавал землеройку. Поймала ее лисица и бросила, — пахнет не мышью. Землеройка сама охотница до мышей, но, видно, сплоховала, попав лисе в пасть, да зря и пропала.

Впереди открылась обширная низина, поросшая кое-где округлыми кустами сероствольной ивы и островками крапивы с полынью. В низких местах выступали из-под снега кочки, густо заросшие стеблями побуревших осок.

Сразу попался заячий след. Он шел короткими прыжками то туда то сюда. Кое где виднелись отпечатки задних лапок во всю длину, там зверек сидел, пережевывая травинки. Попался еще след, может, того же зайца и тоже жировочный. Не придерживаясь этих путанных следов кормежки, я принялся ходить так, чтобы обойти все подходящие на мой взгляд места для заячьей лежки. Так не спеша обошел я весь выпас и пошел краем небольшого болотца, густо поросшего посередине желтым тростником, обрамленным широкой полосой некошенного разнотравья. Засмотревшись на пролетающего невысоко ястребка, вдруг увидел впереди буроватый комочек — от болотца уходил заяц. Стрелять на таком расстоянии было уже бессмысленно. Заяц вышел из низины и скрылся в зарослях. Болото перешло в суходол с мелкой травкой, а дальше раскинулась пашня. Лежит перед глазами, распростершись, великан-поле. Устало. Спит до весны. Лишь скиталец ветер гуляет в его просторах, треплет сухие стебели травы и гонит снежную поземку, заунывно поет в стволах ружья. А что ищет в этой белой пустыне охотник? Чем манит его молчаливое безмолвие? Что зовет в даль, где только холодное небо беспристрастно взирает на заснеженный лик земли?

Шагаю не спеша. Словно перекати-поле следом блуждают мысли, теряясь в просторах времени. Тянется-ведет охотничья дорога. По мерзлой земле идти легко, но колючий ветер дует прямо в лицо. Слезятся глаза. Забираю от ветра в сторону, левее.

Так добрел до лесопосадки. Тут большая стая дроздов-рябинников нашла кусты боярышника с обилием красновато коричневых ягод. С тревожным "чок-чок…" дрозды кормились ягодами, постоянно перелетая с места на место. За посадкой началась равнина, желтеющая по снегу щеткой скошенного жнивья. Над ней, будто чайка, не спеша пролетал степной лунь с черноватыми концами крыльев — "белый как лунь".

У посадки наткнулся я на заячий след. "Ушастый" подъедал здесь стебли, торчащие над снегом. Кое-где желтоватые стебли пырея и тысячелистника образовывали небольшие куртины. Место было очень "заячье". Я вскинул пару раз ружье, выцеливая бугорки для тренеровки, и с удвоенным вниманием пошел, поглядывая по сторонам. Вдруг в шагах ста из травы вымахнул серо-белый русачина и, поставив уши торчком, помчал прямо, взметывая снег. Я вскинул стволы, целясь по ушам. Бах! Отбежав на два выстрела, заяц сел ко мне боком. Я остановился, а зверек, помедлив несколько секунд, быстро понесся полем и скрылся из глаз. Дойдя до заячьего следа, иду вдоль него, удивляюсь длине прыжков. Из любопытства померил сапогами прыжок, вышло десять с половиной "коломашек" — ступней. (Дома пересчитал: 3,4 метра прыжки). Отпечатки лап крупные. Хороший зайчина ушел. Ну, ничего, хоть повидались. Меряю шагами землю дальше. Обошел все травы, но зайцев больше не видел. В конце концов, выхаживая зайца, оказался я на берегу речки Трубеж. Его русло, шириной метров тридцать, покрытое заснеженным льдом, будто чистый рушник, вышитый по краям-берегам мережкой осок, стелилось в обе стороны. На его яркой белизне ямки и черточки звериных следов отчетливо видны, как строчки. У берега мышки бегали, заяц туда-сюда пропрыгал, и лисичка прошла ровнехонько. За рекой влево высокоствольный ольховник темнеет, а далеко впереди какое-то село виднеется. Стою на берегу, думаю: куда идти? На часы посмотрел: полвторого. Через три часа темно будет, а надо бы еще перекусить, чаю горячего из термоса попить. Устраиваюсь на стволе поваленной ветлы, у берега. Ветлу бобры недавно свалили. Желтеет конус свежего среза на пеньке, щепки торчат из снега. Пышный куст калины краснеет гроздьями ягод неподалеку. Все присыпано свежим снежком, испещренным тонким узором желтовато-бурых стеблей торчащих сухих стебельков. Стайка снегирей, мелькнув красными грудками, посвистывая, к ольховнику пролетела. Очистилась от слоистых облаков и заголубело небо. Невысокое солнце на щеку светит, но греет, а в другая щека морозец чувствует. Утром было минус 8, сейчас, наверное, все же меньше пяти. Сижу, отдыхаю. На окрестную зимнюю белизну-чистоту поглядываю.

В шагах трехстах с поля к речке два охотника подходят, и слышу выстрел. Я вскочил, ружье подхватил, шагов на двадцать к краю густых трав подбежал и за ивовым кустом замер. Смотрю туда, где охотники. Замечаю: краем луга вдоль трав буроватый комок катит. Все ближе и ближе. Вот уже мимо мчит — заяц! Вскидка ружья, поводка, выстрел. Заяц два раза перевернувшись, кубарем летит по снегу, тут же вверх на месте как сиганет и замер. Надо же, такая удача! Сам ко мне прибежал. Повезло, повезло. Какой чудесный день! Спешу, считая шаги. Не подвел ТОЗ-34, посадив две дробины первого номера в шею и лопатку на 68 шагов. Заяц лежит, растянувшись на снегу. Рыжеватое горло, чисто-белое брюшко, буроватая со струйчатой светлинкой спинка.

Начинаю управляться с зайцем, снимаю ружейный ремень и торочу им ушкана, скрещивая лапки. Пока вожусь, подходят охотники: отец с сынишкой. Пареньку лет четырнадцать. Сняв рукавичку, он зайца по спинке оглаживает. Мальчишечье розовощекое лицо выражает интерес и увлеченность. Он с улыбкой посмотрел на отца и почувствовалось, что у парня в душе разгорается охотничье искра. Отец, улыбаясь, меня с полем поздравил. "От них заяц в шагах сорока вскинулся, только мелькнув в травах. Едва раз в угон и успел стрельнуть", рассказывал охотник. "Сын с ним в охотку ходит, сам просится. Пообещал, что в двадцать лет ружье сыну купит. А сейчас для него главное — учиться."

Поговорив, мы пошли вместе, разойдясь шагов на сто. Сын шел позади отца, чуть справа. Невольно вспомнилось, как полвека тому, вот так же и я шел с отцом, страстно мечтая о своем ружье.

Прошли мы с километр, и поперек нашего пути протянулась глубокая осушительная канава с замерзшей на дне водой, шириной шагов восемь. По берегам она густо обросла тростником и крапивой, кустами лозы. Кое-где виднелись небольшие ракиты.

Там, где я перешел канаву, наверху в откосе синей глины темнел вход в нору. В разных направлениях от этого входа, в шагах десяти, еще четыре отнорка обнаружились — лисье логово.

На мой зов подошли и отец с сыном.

— Вот бы сюда с Фомкой (фокстерьером) прийти, — возбужденно сказал будущий охотник.

— Запоминай место, может, дядю Сергея подговорим, — ответил ему отец.

Походив еще вокруг и осмотревшись, мы продолжили свой путь. Потянулась паханая залежь, глубокие борозды шли поперек. Приходилось все время смотреть под ноги, чтобы ступать на ее отвалы, покрытые травяной щеткой, и держать равновесие. А место было самое подходящее для заячьей лежки. Но без выстрелов миновали мы эту пахоту. За ней пересекли дорогу и неширокую посадку. Вправо потянулся перелесок, за которым дальше темнел лесок. Оттуда донеслись звуки гона. Что-то рыжеватое мелькнуло сбоку. Потом гулко ухнули два выстрела, но гон продолжался. Там, наверное, охотились с гончими. Мы же продолжаем свой путь по ровным заснеженным полям. Вижу, как справа огромная стая воробьев с неумолкаемым чириканьем-щебетом перетекает над жнивьем. Когда вся стая опускалась, то ее передний край уже поднимался, перемещаясь вперед и увлекая за собой остальных. Удивительно выглядела эта живая волна из сотен птичек, растянувшаяся ковром-самолетом над полем. Здесь было просо и кое-что осталось птицам, даже невыкошенные полоски с метелками зерен торчали из-под снега. Вдруг впереди шумно снялась стайка куропаток и, трепеща короткими крыльями, понеслась к дальнему краю поля. Есть пища, есть и живность. Дальше началась убранная кукуруза. Нет-нет да и попадется в снегу обломок початка, золотом зерна сверкнет. В небе над полем светлый канюк-зимняк ходит плавно кругами, высматривая с высоты полевку, покинувшую безопасную норку в поисках соблазнительных зерен.

Дальше идем. Новое поле: клевер своими трилистниками зеленеет из-под снега. Тут зайца таки стронули, и покатил он в белесую даль быстрым колобком. Поднялся загодя, не подпустил на выстрел. Проводили его взглядом и снова отяжелевшие ноги переставляем. Идем-бредем, минуя поле за полем. А навстречу нам спешит уже зимний вечер, желто-красной кистью окрашивая синий небосвод там, где опустилось за далекий горизонт солнце.